— Взял тебя я в руки

после длительной разлуки,

Ты родишь мне песню,

что созрела в сердце вновь...

— Какой сумасшедший? — не понял Юра. Гитарист скривился, словно проглотил хороший кусок лимона без сахара, тряхнул непокорной светлой шевелюрой и с явным неудовольствием сказал:

— Ну вот, всю песню мне испоганил. Дуралей...

Как это какой сумасшедший? Я ж говорю: простой. Советский. Прижизненно был водворен в Желтый Дом, то бишь в Павловку, за распевание своих и чужих аполитичных песенок в публичных и прочих местах, для того не предназначенных. В настоящее время обрел полную и непресекаемую более свободу, а также любимую голосистую подружку...

— Что, прямо вот так за песенки и посадили? — Юра задрожал, вспомнив недавние свои опасения за Веньку, обожающего политические анекдоты.

— Ми-лай, конечно же нет! — гитарист поморщился, словно у него болели зубы. — Посадили за тунеядство, за любовь к кочевой жизни и прочее в том же роде. Кто ж сажает за песенки! Да и вообще не посадили, это я фигурально выразился. На экспертизу направили.

Оно ведь как получается? Нормальный обыватель поминает деяния Никитки не иначе как при жене, да и то шепотом, вдобавок под одеялом. А что? Любовница может иметь еще одного любовника, который вдруг окажется кэгэбэшником! Правда, жена тоже может спать с каким-нибудь вшивым сексотом, это никому не вредно и не возбраняется, но кормильца-то она выдавать поостережется. Я же могу встать на перекрестке у пятого угла дома и орать на весь город любимые сельхозкуплеты, — гитарист принялся тихонько наигрывать “Ура, ура, догоним Сэ-Шэ-А”. — И теперь я тебя спрашиваю: станет ли это делать среднестатистический обыватель?

Юра вздрогнул (слово “среднестатистический” очень походило на такие страшные ругательства как “кибернетика” и “генетика”), но промолчал.

— Правильно, не станет. Следовательно, кто я такой? Тоже верно: чокнутый. Вот меня и изловили, и на экспертизу направили. Только она немного затянулась. То есть слишком затянулась, но это уже детали... которые не взволнуют ни один советский суд.