Но девица не считала барона своим отцом, она считала его дьяволом. И она не считала себя его дочерью, она считала себя его проклятием. Слушая лекаря, она думала об остром ноже, спрятанном под юбками. Но еще в течение многих дней ей никак не удавалось воспользоваться им: старый слуга находился при бароне неотлучно. Протирая обнаженное тело барона влажной губкой, она думала о том, как же она ненавидит это тело! Барон лежал на спине, вытянув руки вдоль бедер, прямой и тощий, как турнирное копье, и бледный дневной свет, проникая через пустой оконный проем, обливал жиденьким известковым раствором его выпирающие ребра и торчащие тазовые кости. Множественные раны, затянутые гладкой белой кожей рубцов, были единственным украшением этого жилистого некрасивого тела. Девушка думала о том, что скоро к ним прибавится еще одна рана - смертельная. Но она не спешила, потому что она не имела права ошибиться - это была ее последняя возможность отомстить за поруганную честь своей матери. Она терпеливо ждала.

А барону снились сны. Однажды, когда ему вновь привиделась та мучительная сцена в поле, он неожиданно совершил открытие. Он обнаружил, что может не просто вспоминать свою жизнь, но и изменять ее, как бы проживать заново, иначе. Он наконец сумел совладать со своей похотью и проехал мимо босоногой деревенской девушки, мысленно прося у нее прощения. После этого вся жизнь предстала для него в другом свете. Вернувшись во сне в свой замок, он стер ладонью толстый слой пыли с кожаного переплета семейной Вульгаты и открыл ее на странице, заложенной сухой лилией рукой его матери. Читая притчу о добром самаритянине, он плакал, как ребенок.

Затем в своих сновидениях он дожил до того рокового дня, когда упал с лошади и лишился зрения. Но теперь он знал о подстерегавшем его несчастье и сумел избежать его.

Наконец, он во сне прожил свою жизнь до того мгновения, до какого прожил ее в настоящей жизни. Две жизни сошлись и слились в одну. И тогда барон проснулся. Он проснулся, но продолжал спать. Он по-прежнему был слеп, но зрение вернулось к нему, ведь в той, другой жизни он его и не терял вовсе. Удивительное это было зрение, словно бы проникающее насквозь.