Минуло семь лет как один день, стал тут Добрыня да семи годков, стал он на улицу похаживать, с малыми роботятами поигрывать. Кого Добрыня за ногу схватит - у того нога вон, кого за руку - у того рука вон: непомерная была его сила да вредная.
А как стало Добрыне восемнадцать годков, стал он погрущивать. Ввалились щеки его стальные, посеклись кудри серебряные.
Стала Омельфа Тимофеевна Добрынюшку допытывать:
- Что с тобою, чадо мое родимое, больно мне глядеть на тебя! День ото дня ты хиреешь, секутся кудри твои серебряные. Уж не заболел ли ты, не сглазили ли тебя ворожеи коварные, не опоили ли лютым зельем?
Отвечал ей Добрынюшка Никитич млад:
- Тошнёхонек мне, государыня матушка, весь белый свет. И зачем ты меня, матушка, на свет спородила? Лучше бы сотворила ты меня серым камушком, вставала бы на берег крутой да Пучай-реки, бросала бы меня, Добрынюшку, да с крутого берега.
Испугалась Омельфа Тимофеевна:
- Отчего же тебе тошно, Добрынюшка? Разве плохо тебе в моем дому? Разве мало у нас лавок торговых, мало в конюшнях коней резвых, разве платье твое не самоцветами украшено, не золотыми нитями вышито? Может, тебя, Добрыня, женить пора? Сосватаю я тебе любую девушку рязанскую из семьи богатой из купеческой, лицом медную, телом статную, с губами яхонтовыми да перстами золочеными.
Отвечал ей Добрынюшка:
- Ой же ты, государыня матушка. Не нужны мне купчихи клепанные с щеками самоварными, с животами медными, с перстами золочеными. Ни по ком мое сердце здесь не бьется, ни стучится. Тесно мне в Рязани-городе, узки мне ее улочки. Хочу я по полю широкому проехаться, хочу Русь святую посмотреть да сил своих богатырских попытать, хочу подержать я в руке копье долгомерное да найти себе супротивничка.