Испугалась пуще прежнего Омельфа Тимофеевна, не хочет она Добрыню от себя отпускать:

- Ой же ты, дитя мое рожоное, ты малешенек ещё, Добрынюшка, глупешенек! Куда тебе по полю широкому ехать, когда не знаешь ты ухватки богатырской? Разве нет тебе в Рязани супротивничка, разве мало у нас силачей да кулачных бойцов?

Отвечал ей Добрыня:

- Ой же ты, государыня матушка! Не с кем мне в Рязани силушкой поразведаться. Уж и не хочу я со двора выходить, всяк от меня сторонится да под ворота забивается. Был по зиме у нас кулачный бой. Вышел я один супротив всех мужичков рязанских. Какого силача не ухвачу - покалечу, какого кулачного бойца в грудь не толкну хоть и в треть силушки - валится он, не ворохнется. Ты уж пусти меня, матушка, попытать участи богатырской. Дай ты мне на то свое благословеньице!

Заплакала Омельфа Тимофеевна слезами горючими, оловянными. Падают те слезы на тесовый пол, прожигают они в полу дырочки.

- Не хочу я отпускать тебя, чадо мое милое! Не споведал ты еще силушки богатырской, потеряешь ты с плеч свою буйну голову, растерзают волки тело твое стальное, руками моими кованое.

Долго уговаривал Добрыня свою матушку, пока не смягчилось сердце материнское, не поддалась на уговоры Омельфа Тимофеевна.

- Не пустила бы я тебя, Добрынюшка, да делать нечего! Дам я тебе благословеньице с буйной головы да до резвых ног! Я на добрые дела тебя благословенье дам, а на злые дела тебе благословения нет.

Низко поклонился Добрыня матушке, пошел он к кузнецу рязанскому, велел сковать себе доспехи крепкие, а еще велел сковать палицу тяжелую. Сковал ему кузнец палицу о десяти пуд, взял ее Добрыня в белы рученьки, изломал ее на кусочки мелкие. Говорил Добрыня: