Володя всплеснул руками:

— Эксплуататор трудового народа! Индо слёзы из очей моих… Завтра, что ль, не поспеете?

— Завтра еще не скоро, — пробормотал Мэлор, пряча глаза, и в этот миг дверь с едва уловимым вздохом растворилась, сиреневый сумрак каюты распорол яркий сноп света из коридора; он пресекся, пропуская Бекки, опять вспыхнул, а потом быстро сжался, превратился в тонкое лезвие и пропал, задавленный сомкнувшейся дверью; Бекки замерла на пороге.

— Поивет, — сказала она Володе удивленно, но обоадованно. — Опять полуночничаете?

Концы толстых рулонов, пестрых от чисел и многоярусных формул, свешивались, покачиваясь, с ее рук. Мэлор вожделенно сглотнул, поспешно поставил чашку, его руки потянулись к рулонам.

— С чем возвернуться пожаловала, боярыня-красавица? — не выдержал и Володя.

— Ни с чем, ребята. Результат прежний, — со вздохом сказала Бекки. В ее голосе так и напрашивалось виноватое: вы уж не бейте меня за это…

Мэлор вцепился в чашку и стал гулко пить.

— Вот… — произнесла Бекки беспомощно и жалобно и, словно фокусница, начала поспешными зигзагами расшвыривать на пол ленту с рулона, наспех всматриваясь в то, что пробегало у нее между пальцами. Расшвыряла метров десять, остановилась, протянула ленту Мэлору. Мэлор замотал головой.

— Да верю я…

— Засим, пожалуй что, я и откланяюсь, — сказал Володя негромко. — Боярину тароватому — слава, а боярыне-красавице и пуще того… Не горюй, боярин, каки твои годы; четвертый день серии токмо, вельми пустяшный срок…

Он нерешительно потоптался, опять разгладил одеяло, поцеловал, нырнув в рулоны, руку Бекки (Бекки тихонько засмеялась, попыталась, помогая ему, выпростать ладонь из бумаги).

— Похерь-ка, боярин, науки на вечерок, глянь на боярыню, неделух ты ушастый… Ты хоть помнишь, которого цвету глазыньки у ладушки твоей?