На самом деле никто, в том числе и Аугусто, даже близко не представлял себе, что происходит, почему столько всего надо маскировать и прятать, если все равно следов пробора не скрыть, если все равно с почти стопроцентной вероятностью на ямайской кампании можно поставить крест, потому что ведь следить за Ямайкой будут с этих пор, во все глаза следить, специально сюда будут сворачивать и эти, как их... жизнеопределители свои на Ямайку целыми батареями нацеливать будут.

В большинстве случаев люди просто не успевали даже пожать плечами в недоумении: получив очередной непонятный приказ и немыслимо короткий срок исполнения, они только односложно выругивались и спешили исполнять. Не то чтобы Федер был таким уж грозным проборным боссом, которого следовало бояться до колик и с которым ни в коем случае не следовало связываться как правило, на проборах собирались люди битые и непугливые, к палочной дисциплине совершенно неприспособленные, - но вот как-то так получалось, что два-три слова, сдобренные особой федеровской интонацией, замешенной на беспрекословном приказе, и близкой, почти интимной доверительности (мол, мужик, ну ты же все понимаешь, ну надо, мужик, пожалуйста!) - и человек со всех ног бежал делать порученное, словно бы и в самом деле понимая, зачем он все это делает и до какой степени все это важно.

Конечно, ни о каком серьезном сокрытии следов пробора не могло быть и речи. Нельзя было скрыть радиальные вырубки вокруг лагеря, нельзя было скрыть стандартные для любого пробора папоротниковые лианы и зонтичные ацидоберезы, бурно разросшиеся по периметру первой, зародышевой зоны; не было времени избавиться от облаков инъекторного пуха, обеспечивающего переходные стадии фаговых атак - тем не менее все пряталось, и в случайно выдавшуюся свободную секунду куаферы тупо констатировали: "Федер сошел с ума".