В дверь секретной подсобки-вагончика, где Лэм обычно расшифровывал донесения, переданные барабанным кодом, внезапно постучали:

— Это ты, папочка? — прозвучал из-за фанерной, утепленной стекловатой двери, нежный и юный голос. Если исключить тот факт, что вопрос задавался входящим находящемуся внутри, в нем более не было ничего необычного.

— Я, деточка, я, — Лэм Бенсон второй раз за день тяжко вздохнул.

— А что тебе надо? — опять не вполне логично вопросил нежный голосок, пока неизвестно кому принадлежащий. (Неизвестно читателю, а отнюдь не Лэму Бенсону. Ему-то к несчастью это было известно слишком хорошо).

Лэм, решившись в третий раз тяжко вздохнуть, передумал — нервы дороже — и произнес:

— Мне надо, чтобы ты открыла дверь и вошла внутрь. Согласись: разговаривать через утепленную стекловату не слишком удобно.

— А если разговаривать громко? — полюбопытствовал нежный голос все еще из-за двери.

— Громко тоже неудобно. Потому что соседи могут оглохнуть, а ты охрипнуть, — довод был бредовый, но ПД знал: в этом клиническом случае именно так и надо общаться.

— А-а! Тогда ладно. Я войду, — ответил голосок, но никто в секретную подсобку-вагончик так и не вошел. Зато последовал новый вопрос, почище предыдущего. — Папочка, а дверь открывается наружу или вовнутрь?

— Вовнутрь, — с безнадегой ответил Лэм, и прикусил язык. Язык коварно намеревался посоветовать стоявшей снаружи обладательнице нежного голоска: «Че там думать! Пройди сквозь дверь!». Но вовремя осекся, потому что обладательница нежного голоска, скорее всего, последовала бы совету в буквальном смысле.