Ждал он без малого двадцать лет. Время от времени отправлялся в дикие джунгли, кричал «ау!» и оставлял послания на банановых листьях. С прежним результатом. То есть, с нулевым. В последние годы вылазки на поиски несчастной матери он осуществлял лишь для проформы, потому что возвращать уже совершенно взрослого ребенка не имело смысла. А дикая женщина так и не объявилась.

Ребенок за это время привык к Лэму Бенсону, сел ему на шею и называл папочкой, а Лэм притерпелся, смирился со своей участью и называл Ададулию-Далилу-Дульсинею просто Дулечкой и доченькой. Последние года три многострадальный отец чужой взрослой дочери мечтал исключительно об одном. Как бы вышло хорошо, если бы нашелся другой благородный человек и взял бы, да и женился на Дулечке. Но мужа для самозваной дочери ему так и не удалось сыскать. Оно и немудрено. Потому как выросшая на его шее Ададулия оказалась совершенной и непроходимой дурой. Причем ПД в этом был абсолютно не виноват.

Не помогало даже значительное приданное и обещание полцарства. Последний из женихов, которого Лэму удалось обманом заманить на свой остров, прямой прапраправнук Карла Маркса и владелец публичного дома в Гамбургском порту, застрелился в день свадьбы. О причинах такого необратимого поступка Лэм не стал даже спрашивать. Во-первых, уже не у кого было. А во-вторых, эту причину он и сам знал не хуже покойника. Тем паче, что предыдущие женихи стрелялись со счастливыми улыбками на лицах задолго до дня бракосочетания с Дулечкой.

Теперь Дулечка стояла на пороге его секретной подсобки и, очевидно, имела к отцу какое-то срочное на ее взгляд дело.

— Что ты хочешь от меня, деточка? — как можно приветливее спросил ее Лэм, заранее приготовившись к самому неожиданному ответу.