Подумав так, король раздраженно вздохнул и посмотрел на госпожу Праленту. Та утопала в кружевах и, кажется, крепко спала. В походной палатке короля было тихо. Тихо было и в лагере. Ну что ж, пусть поспит. А как проснется, так причины для раздора уже не будет существовать. Король потянулся к звонку – одно его слово, и дрянного посланника сведут в овраг, «пли!» – и готово. Однако…

Да! Двенадцать полков очень даже не вечны. Ведь каждое новое сражение уносит роты, а то и батальоны пусть и бесстрашных, но не бессмертных героев. А этот… тьфу!.. а этот посланник утверждает, будто его государь, верный союзническому долгу, готов поставить королю резервы. Офицеры возьмутся за трости… Гм! За обучение…

Ну и ладно, не надо в овраг. А вот что, если…

И рука короля осторожно коснулось лица госпожи Праленту. Скользнула по нежной щеке, по безмятежному лбу. И замерла.

А ведь и она, госпожа, может быть послушной. Верной. Раболепной. Да что госпожа! Вот на столе пакет, а в нем письмо: крестьяне недовольны, мануфактуры ропщут, и даже при дворе уже нашлись такие, которые, видите ли, «устали от войны». Канальи! Им мало славы, добытой лучшими сынами родины, им подавай покой, безделье. Ну, он им покажет!

Забыв про госпожу, король торопливо сел к столу, схватил перо и стал писать. В столицу. Лейб-экзекутору.

Держава была малая, а недовольных много; письмо затягивалось. Уже трижды пела флейта – к побудке, к завтраку, к битью по темени, – а король всё продолжал писать. Его привычное ухо не обращало внимания на многоголосый говор и треск тростей. Ведь главное – немедля отправить письмо, а о двенадцати полках король не беспокоился; приказ по армии написан и оглашен.