Первым порывом Нельсона было кинуть ей монету и идти своей дорогой. За десять лет жизни в Китае он не пал так низко, чтобы путаться с уличными девицами.

Но эта девушка была необычной. Возможно шотландское сделало ее такой, но ее гладкое лицо и живые глаза несли красоту, которая удерживала его.

– Моя хижина поблизости, – сказала она, глядя на него снизу вверх с лукавой улыбкой.

– А почему бы нет? – внезапно сказал Нельсон по-английски. – Что изменится от этого?

Ншара поняла сказанное по его тону, если не по словам. Маленькая ручка на его кисти мягко увлекла его в тень.

Грязная лачуга находилась на краю деревни. В свете звезд Нельсон видел неясно вырисовывающиеся очертания огромного черного жеребца, стоявшего в стороне.

Глаза коня были огненными, уши тревожно выпрямлены, но стоял он тихо, не издавая никакого шума.

– Ваш? – спросил Нельсон, и затем усмехнулся. – Хорошо, что Ник Слен не видел его. Он обожает красивых лошадей.

Он был не совсем пьян, не пьян вовсе, уверял он себя. И совершенно хорошо понимал несоответствие деревенской девушки-певуньи собственницы собаки-волка и жеребца, но его цветущее беспечное настроение не оставляло ему времени на удивление или беспокойство.

Внутренний интерьер хижины выглядел запущенным кубом, который заколебался во тьме, когда девушка зажгла свечу. Когда она выпрямилась, Нельсон обнял ее.

Мгновение Ншара сопротивлялась, затем ослабла. Ее губы оставались холодными и неподвижными при поцелуе.

– У меня есть вино, – пробормотала она, почти не дыша. – Позволь мне...

Рисовое вино обдало огнем горло и Нельсон знал, что выпил его не много. Но было слишком легко сидеть здесь на мягком мате и следить за красивым, тонким лицом Ншары и ее гибкими руками, наполняющими кубок.

– Ты придешь снова увидеть меня завтра, или следующей ночью, белый господин, – шептала она, протягивая ему кубок.

– Меня зовут Эрик Нельсон, и я не вернусь завтра, поскольку меня не будет в Йен Ши, – застеснялся он. – Эта ночь последняя.