Лошадь прижимала уши, фыркала, рвала подковами землю, не хотела идти. Геральт не стал успокаивать ее Знаком – соскочил с седла, перебросил поводья через голову коня. За спиной у ведьмака уже не было старого меча в ножнах из кожи ящериц – его место занимало теперь блестящее красивое оружие с крестообразной гардой и тонкой, хорошо сбалансированной рукоятью, оканчивающейся шаровидным навершием из белого металла.

На этот раз ворота не отворились перед ним. Они были открыты, так, как он оставил их, уезжая.

Услышал пение. Он не понимал слов, не мог даже определить язык, которому они принадлежали. В этом не было необходимости – ведьмак знал, чувствовал и понимал саму природу, суть этого пения, тихого, пронизывающего, разливающегося по жилам волной тошнотворного, обессиливающего ужаса.

Пение внезапно оборвалось, и тогда он ее увидел.

Она прильнула к спине дельфина в высохшем фонтане, обняв замшелый камень маленькими руками, такими белыми, что казались прозрачными. Из-под копны спутанных черных волос блестели, уставившись на него, огромные, широко раскрытые глаза цвета антрацита.

Геральт медленно приблизился мягким, пружинящим шагом, заходя полукругом со стороны ограды, мимо куста голубых роз. Существо, приклеившееся к спине дельфина, поворачивало вслед за ним маленькое личико с выражением неописуемой тоски, полное очарования, создающего впечатление, что все еще слышна песнь, хотя маленькие бледные губки были сжаты и из-за них не доносилось ни малейшего звука.

Ведьмак остановился в десяти шагах. Меч, медленно извлекаемый из черных эмалированных ножен, разгорелся и засиял над его головой.

- Это серебро, - сказал он. – Этот клинок серебряный.