И какой восторг охватил его, когда всё получилось, как хотел. Полночи тогда просидел, бездумно, счастливо уставившись в пламя, и судьба обещала только хорошее, и столькому ещё надо было научиться, и сам не замечал мокрых глаз.

А теперь что – снова год ждать? Да не год, если верить Лавену – все десять!

Десять лет дождичек вызывать.

Заплесневеешь!

– Сам буду! – Йоссель в запальчивости треснул кулаком по столу, скривился и потёр ушибленную руку. – Сам буду до сиянья тянуться… вон, как Ханора-мастер, тридцать лет один в лесу жил, руны на песке чертил, а потом сам научился сиянье зачерпывать, без высшего, без никого. И мастером стал – сам.

– Ой, не могу! – расхохотался Лавен. – Ой, балда! Сидеть тридцать лет в лесу, чтоб не десять в городе! Йоссель-мастер влез в болото, потому что учиться охота.

– Ну и нескладно.

– Всё равно балда. Может, его и вовсе выдумали, Ханору-то мастера.

– Как это выдумали? – от возмущения у Йосселя слёзы высохли. – Про него все знают!

– Что с того? Про птицу Аюн тоже все знают, а скажешь, взаправду такая есть?

Йоссель угрюмо свернул лист с формулой. И почему это Лавен целыми днями на кровати валяется, за весь год ни единой новой руны не придумал, а кругом прав оказывается? А он, Йоссель, до черных жучков в глазах книги читает, а всё едино к сиянью не допущен.

Обидно.

– Иди-иди, – насмешливо крикнул вслед Лавен. – Ищи справедливости, недошлёпок!

Йоссель зло хлопнул дверью.

***

За окном будоражаще позвякивало и бряцало. Йоссель высунулся в оконце и зажмурился, когда солнечный луч прыгнул в глаза.

Возле ворот лохматый мальчишка, едва ли не младше самого Йосселя, держал за уздечки сразу двух лошадей. Те хрипели, мотали тяжёлыми головами, звонко переступали по круглым булыжникам двора.