Он обругал себя — скажите, какой глубокомысленный вывод! Какого черта он приперся сюда? Все можно было решить в кабинете у мэра, в присутствии юристов.

— Мы здорово вам мешаем, а? — теперь он мотнул головой в сторо-ну шумящей стройки.

— Конечно, теперь здесь не так тихо, — согласилась она, скрестив на груди руки. Светлая ткань рубашки натянулась, стало заметно, что на хозяйке нет лифчика. Не то, чтобы он был против, смотреть очень даже приятно, но опять отвлекало от дела. — Знаете, раньше здесь была очень тихая улочка. Всего тринадцать домов, деревья, тень… все друг друга знают…

Он задумчиво разглядывал стакан с лимонадом. Ему ли не знать: он скупал эти дома один за другим. И сносил.

— Хуже всего ночью — звуки далеко разносятся по реке. Я теперь за-крываю окна, но все равно…

— И вам не скучно теперь здесь… одной?

Она сделала глоток. Сказала спокойно:

— Пожалуй. Я привыкла к соседям.

Это было слабо сказано. Она могла притворяться перед другими, но не перед собой. Она знала их с самого рождения — люди на Зеленой улице почти не менялись, и каждый знал привычки, слабости и чудаче-ства остальных. И мирился с ними. Здесь шла иная — тихая, издавна установившаяся жизнь, далекая от современного ритма, дрязг, стра-стей. Жизнь, к которой она стремилась в суете больших городов. Жизнь, к которой она вернулась. И теперь эта жизнь кончилась, разби-лась, оставив после себя лишь два осколка — дом и она в нем.

Она взглянула на сидящего перед ней широкоплечего мужчину — нельзя объяснить это никому, потому что ни объяснить, ни понять не-возможно. Многие из соседей плакали перед отъездом, но все же уез-жали, бросая свои дома, как состарившихся животных-любимцев. Она рассеянно погладила вытертые до блеска перила, сказав беззвучно: "Уж я-то тебя не оставлю".