Из всех слов производственной тематики мне доводилось слышать только одно - "командировка". Так говорила мать, когда отец исчезал на неделю-другую. Большую часть остального времени он проводил дома. Ему не надо было на работу ни к 8 часам, ни к 9, ни даже к 12. Слово "отпуск" в нашей семье не произносилось. Мать "работала" примерно так же, только что не ездила в "командировки" и числилась художником-оформителем. Правда, она много читала и рисовала, иллюстрировала прочитанное, но куда шли все эти рисунки, мне было неизвестно. Если добавить, что отец владел несколькими языками и хранил в своей библиотеке (закрытой для меня) множество зарубежных книг и журналов, то можно понять, как в классе четвертом пятом мне удалось заподозрить в своих папе и маме иностранных шпионов. Я долго думал, куда бы об этом сообщить, но потом набедокурил в школе, отца вызвали, он (как это ни странно) встал на мою защиту и поругался с учительницей, а я, преисполненный благодарности, обо всем забыл.

С первых классов школы отец пытался приобщить меня к спорту. Я ходил (поочередно) на плавание, легкую атлетику, фехтование, самбо. То ли виной тому были мои способности (вернее, их отсутствие), то ли патологическая лень (мнение отца), но ни в одном из видов спорта я не добивался ни малейшего успеха, а телосложение мое оставляло желать лучшего. С изучением иностранных языков (еще одна мания отца) дело обстояло примерно так же. И платные курсы, и отцовские эксперименты, когда он пытался преподавать сам, были бесполезны. Английский, французский и экзотический итальянский не затронули моей памяти точно так же, как если бы я проходил их в школе (школа у меня была редкая, с испанским языком). К десятому классу отец во мне полностью разочаровался. Его не радовали хорошие оценки, не расстраивали плохие, а мое поступление в политех, похоже, вообще не тронуло. Начало казаться, что сын-середняк попросту не устраивал моего отца, и он старался забыть обо мне, как о досадном эпизоде (вернее, одном из эпизодов) в своей биографии.