В пять сорок они зажгли и задули торт, мальчик улыбался и Старуха не стеснялась огромного количества свечей. Она даже пошутила насчет своего возраста. Весточку обвязали красным бантом и налили ей шампанского. Старуха ощущала в груди сразу несколько совершенно новых чувств: во-первых, ее не оставляла тяга к самопожертвованию; во-вторых, она ревновала мальчика к каждой вещи, к которой он прикасался; в-третьих, до жути хотелось быть откровенной и рассказывать о себе такое, что скрываешь даже от себя; в четвертых, в ней сквозила странная печаль обреченности. Каждое из новых чувств просилось на бумагу, стремилось стать стихом.

– Пообещай, – сказала она, – что ты никому не станешь улыбаться так, как ты сегодня улыбался мне.

Еще вчера она была слишком деревянной, чтобы сказать подобную глупость.

Уезжая на поэтический вечер, она привычно заперла мальчика в подвале. В этот раз она оставила с ним Весточку, для компании.

Машина плыла сквозь вечереющий город. Старуха сидела на заднем сидении и смотрела на пальцы шофера. Ей очень хотелось поцеловать эти пальцы, и она знала, что сейчас вполне способна на такое. Ей приходилось сдерживать себя. В полусознании струились полустихи и воплощались в прекрасные строфы.

Старшешкольная графоманка уже окончила школу с похвальной грамотой по литературе и превратилась в непристроенную выпускницу с толстыми щеками и глазами фанатки. Она что-то плела о Пушкине, но это больше не раздражало Старуху.

Она начала свой вечер сразу с новых стихов. Она забыла одну из строк и, вместо того, чтобы взглянуть на бумажку, вставила неожиданную строку, вынырнувшую из океана новых переживаний. Потом ее понесло.