– Можно посмотреть еще раз? – спросил он.

– Нет, – сказала она, – сейчас ты должен поработать.

И она поцеловала его в губы.

Ей показалось, что мир перевернулся. Она много раз писала о поцелуях и в стихах, и в прозе, но втайне не верила, что от простого прикоснованеия губ может переворачиваться мир.

– Ты должна раздеться, – сказал мальчик, – они были все раздетые.

– Хорошо, – казала Старуха и стала раздеваться.

Мальчик посмотрел критически.

– Ты не такая как они.

– Почему не такая?

– Я не знаю как это сказать. Они все такие круглые.

– Ничего, – сказала Старуха, – ты просто делай то, что должен.

Она обвилась вокруг него и упала в кровать, как в колодец.

Последняя ее мысль была о слове «обвилась» – она вспомнила акацию в подвале и представила себя со стороны: двенадцать тонких длинных стеблей осьминожьими щупальцами обвивают ребенка, обвивают, обвивают, сжимают…

А дальше она уже не думала. Все получилось хорошо: совсем не так, как представляла себе Старуха, но гораздо правильней.

Она потеряла контроль и всякое понимание происходящего; она шептала бессвязные сочетания слов, иногда попадая в рифму, слюнявила поцелуями жесткое мужское тело, промахивалась, целовала свою руку или подушку, извивалась, вилась, обвивалась, свивалась в кольца и все время казалась себе слепой акацией, выросшей в подвале.

Когда она пришла в себя, она увидела, что мальчик улыбается. Это была та же самая невинная улыбка, которую Старуха увидела год назад.

– Ты знаешь, что у тебя замечательная улыбка? – спросила она.

– Правда?

– Да. Когда я увидела эту улыбку ровно год назад, я сразу поняла, что ты будешь моим. Теперь ты мой. Тебе нравится быть моим?

– Нравится.

Старуху вдруг потянуло к самопожертвованию. Она еще не знала, что для женщины самопожертвование так же естественно, как запах для цветка. Она заговорила, удивляясь сама себе.