В спальне они повторили утреннюю процедуру с некоторыми приятными вариациями. Старуха легла на спину и смотрела в темный потолок.

– Я тебя люблю, – сказала она, – ты знаешь, что я тебя люблю?

– Я тоже, – ответил мальчик.

– Нет, – сказала Старуха, – ты не знаешь, что это. Ты не знаешь, как я тебя люблю. Как любит жизнь приговоренный к смерти. Как любят свободу сто тысяч джинов, запертых в одной бутылке. Как любят свет сто тысяч ослепленных. Ты не знаешь, что это такое.

– Она меня тоже любит, – сказал мальчик.

– Кто?

– Акация. Она меня тоже любит, иначе бы она меня не спасала.

Поэтические сравнения замерзли у Старухи на языке.

– Ты говоришь – тоже?

– Да.

– Ты сравниваешь меня с деревом?

– Да, – сказал мальчик, – она совсем такая же как ты. Она тоже меня любит. И она такая же худая и длинная.

– А кого из нас ты любишь больше?

– Одинаково, – ответил мальчик, – потому что вы одинаковые.

Он скоро уснул.

Старуха долго лежала, глядя в потолок. Потом она осторожно встала, не разбудив мальчика, и пошла в чулан. Там она нашла две бутылки какой-то горючей жидкости, которая осталась еще со времен отца. Если акацию нельзя срезать или выкопать, то сжечь ее уж точно можно.

Она спустилась в подвал. Акация росла в той подземной коробке, которая была как раз под спальней. Старуха несла в руке большую свечу, потому что фонарик так и остался в подвале. Фонарик уже не горел, его батарейка кончилась.

Старуха поставила свечу на пол. Чернильно-черные тени заметались в углах. Акация лежала, обнимая умерший фонарь, обвиваясь вокруг него совсем по-женски.

«Потому что вы одинаковые», – вспомнила Старуха. Она была в тяжелом ночном халате без пуговиц, только с пояском. Она развязала пояс и халат упал на влажную землю. Длинная шея, длинные ноги, длинные пальцы – то, чем она всегда гордилась.