К трем часам я уже не мог выносить бездействия. Около часа дня снег наконец перестал идти, но снегоочистители еще какое-то время продолжали шуровать по улице, а по радио сказали, что снегу выпало восемь дюймов и что больше не будет. Мир за окном был белым, сереющим по краям, и во всем чувствовалась какая-то приглушенность, как будто я ходил, заложив уши ватой.

На обед я приготовил себе кэмпбелловский гороховый суп, так как отец в столовой все еще делил и умножал, а после обеда я немного поиграл сам с собой в солитер, ставя на карту гипотетический доллар против гипотетического дома, но с отвращением бросил это дело, проиграв гипотетически семьдесят шесть долларов. Мне ни разу карты не пришли.

Итак, в три часа я решил все-таки сходить к миссис Маккей. Надев пальто и шапку, я сказал отцу:

— К ужину буду дома. Если нет, позвоню.

— Сколько будет одна тринадцатая от семидесяти одного? — спросил он. Его лицо уже было разрисовано синими закорючками, взгляд расплывался.

— Пока,— сказал я и вышел.

Разумеется, тротуары еще не были расчищены, и поэтому я пошел по убранной от снега мостовой Джамайка-авеню, по пути зашел в магазин, уплатил свой взнос — четвертак, купил «Телеграф» и затем направился к метро. Внизу, на станции, было сыро и холодно, как, впрочем, бывает каждый год с ноября по апрель. Я стоял один на платформе, притопывая ногами, и читал газету, пока не приехал поезд.

В вагоне тоже почти никого не оказалось, и когда я вынырнул из метро на углу Восьмой авеню и Пятидесятой улицы на Манхэттене, у города был какой-то странно пустынный вид. Лишь несколько легковушек и грузовиков пробирались по скрипящему снегу вверх по Восьмой авеню, лишь немногие тепло одетые прохожие попадались навстречу, и магазины, мимо которых я шел, были закрыты, а на их окна и двери спущены решетки. Один из тех редких дней, когда на Манхэттен не съехалось в несколько раз больше людей, чем он мог вместить.