Тротуары и здесь оказались непроходимы, и я снова присоединился к цепочке пешеходов, растянувшейся по проезжей части. Горные хребты из снега высотой в человеческий рост, оставленные снегоочистителями, обрамляли мостовую с обеих сторон, то там, то здесь из-под них блестели капот или боковое стекло погребенной под снегом машины. Большие старые зеленые грузовики с горами грязного снега, сваленными в кузова, дребезжа, тащились вверх по Восьмой авеню.

Я прошел вниз по Сорок седьмой и повернул направо. На боковых улицах было хуже: их еще не чистили. Машины здесь с трудом продвигались в один ряд, в сером снегу посреди мостовой виднелись две черные колеи, и, когда машин не было, немногочисленные пешеходы брели по ним, как заблудившиеся путники, связанные одной веревкой. Когда появлялась машина, пешеходам ничего не оставалось делать, кроме как отходить в сторону, проваливаясь в сугробы, и ждать, пока колея снова не освободится.

Перед домом номер четыреста семнадцать, где жил Томми, снег оказался глубже чем по колено. Я перебрался через него, поднимая колени почти до носа при каждом шаге, вошел в подъезд и позвонил в квартиру 4С. Никакого ответа. Я подождал, читая написанное от руки объявление об украденной детской коляске, в котором просили любого, кто может что-то сказать об этом, обратиться в квартиру 1В. Потом еще раз позвонил, но ответа опять не было.

Куда, черт возьми, она делась? Может, уехала пожить у родственников или что-то вроде этого, не хотела оставаться одна в квартире сразу после смерти Томми… Конечно, было бы только естественно, если она так и сделала, но в тот момент это не вызвало у меня ничего, кроме раздражения. Мне нужны были эти деньги.