Я снова взглянул на девушку и увидел, что она все еще лежит, сжавшись в комок, на сиденье, и из этого комка торчат лишь коленки в черных сапогах и локти в оранжевом меху, да еще выбиваются пряди светлых волос. Я спросил:

— Что это с вами?

Она что-то отвечала, но так глухо, что прошло несколько секунд, пока я разобрал:

— Вы хотите меня убить.

— Вовсе нет.— Я был оскорблен.— Чего ради мне это делать?

Пальцы слегка раздвинулись, и в щелочке показался голубой глаз. С отчаянным, но безнадежным вызовом она сказала:

— Потому что я слишком много знаю.

— Ох, да бросьте вы.

После этого руки еще сдвинулись и показалась голова, словно головка очаровательной черепахи.

— Меня не обманешь,— заявила она.— Вы сообщник, я знаю. Ставлю двенадцать против одного.

— Договорились,— согласился я и протянул ей руку, совсем забыв, что в ней пистолет.

Черепашка немедленно спряталась в свой оранжевый панцирь.

— Эй! — позвал я.— Да я не собирался в вас стрелять. Я просто принимал пари.

Она снова чуть высунулась и недоверчиво спросила:

— Правда?

Я переложил пистолет в левую руку и протянул ей правую.

— Ну что? Двенадцать против одного, и мы заключаем пари. Сколько вы ставите? Десять баксов? Решайте, как вам удобнее.

На этот раз ноги медленно опустились до самого пола. Она смотрела на меня в сильном сомнении, как будто раздумывала: может, в этом заезде подменили лошадь? Взглянула на мою протянутую руку, но не дотронулась до нее. Помолчав, она спросила:

— Вы Честер Конвей, ведь так?

— Ну да.— Я указал пистолетом на табличку справа на приборной доске.— Здесь имя и фотография,— пояснил я.— Вам придется поверить мне на слово, что это мои.