— Кофе? — предложил он.

Я резко кивнул, и он наполнил чашку, совершенно не обращая внимания на мое задетое самолюбие.

Я оглядел стол.

— Где сахар? — спросил я.

— Мне он не нужен, — ответил он. — Ты же знаешь.

— Он нужен мне, — сказал я.

— Да, но ты же не встал, Джон, — ответил он с обезоруживающей улыбкой.

Я рывком поднялся и направился на кухню, открыл дверцу буфета и достал сахарницу болезненно-чувствительными пальцами.

Затем, собираясь выйти из кухни и проходя мимо буфета, я попытался отворить другую дверцу. Она не открывалась. С тех самых пор, как мы въехали, дверца оставалась прочно притворенной. Мы с Солом, шутливо придерживаясь местной традиции, решили, что на буфетных полках хранятся засушенные привидения.

Однако в тот момент я мало был расположен к забавным фантазиям. С нарастающим раздражением я тянул за круглую ручку. То, что я настойчиво пытался открыть дверцу буфета, просто отражало плохое настроение, которое так живо накатило из-за пренебрежения ко мне Сола. Я поставил сахарницу и обеими руками ухватился за ручку буфета.

— Черт возьми, что ты делаешь? — услышал я из прихожей голос Сола.

Я не ответил на вопрос, лишь потянул ручку еще сильнее. Но дверца, словно прочно врезанная в раму, не сдвинулась ни на йоту.

— Что ты делал? — спросил Сол, когда я вернулся.

— Ничего, — ответил я, на том и кончилось. Я сидел, ел почти без аппетита. Я не знал, больше ли я разозлен или обижен. Скорее, это была обида, потому что Сол, обыкновенно чрезвычайно внимательный к моим настроениям, в тот день казался безразличным. В нем чувствовалась пресыщенная бесстрастность, столь отличная от его нрава, что я основательно расстроился.

Во время завтрака я случайно взглянул на него и вдруг обнаружил, что глаза его смотрят поверх моих плеч, прикованные к чему-то, что находилось позади меня. Крупная дрожь прошла по моей спине.