Фен трёт обожённую током ладонь, он вынимает из предплечья две иглы:

— Ну и бардак у тебя в подъезде.

— И не говори.

Мы выходим на улицу, ловим рикшу:

— Шеф, подкинь, да?

Молодой таджик отвозит нас на городскую свалку. Я расплачиваюсь; на мускулистой груди рикши дремлет мохнатый тарантул.

Извозчик возвращается на проспект, а мы уже у серебристой диафрагмы пропускника. Из караулки выходит седой японец-буракумин, на его песочном камуфляже позвякивают медали и наградные знаки:

— Кто? Что надо?! — лает неприкасаемый, хватаясь за стрекало электрошокера.

— Мы. Вот, — мы протягивает запястья биотатуировками штрих-кодов кверху, мы ничего не скрываем, у нас нет проблем с Законом.

Японец считывает сканером два файла-пропуска:

— Прошу, — подобострастно улыбается. — Шаманить, значит, пожаловали? Для вас заказан сектор 3-4-7j бис. Найдёте? Или от щедрот модифа-проводника пожертвовать? Есть у меня отличный дог, великолепный зверь. За умеренную плату я бы мог ссудить на некоторое время:

— Спасибо. Найдём, — не сомневается Фен. Мне бы его уверенность и::нашли. Почти сразу — минут пятнадцать потратили.

— Да уж, уютное местечко, — осматривается напарничек. — Хорошо, я Маринку с собой не взял. Она очень просила, а я не взял. Не надо ей.

— Ты рассказал? — удивляюсь я. — То-то она ТАК смотрела: И правильно, её тоже касается, она… Если бы не она: и не ты:

— И ты тоже, — обрывает меня Фен. — Что уж теперь? "Зерно"-то проросло. Ты готов?

— Всегда готов.

Пучок "душистой травы", клочок бизоньей шерсти, корешки и сухожилия. От пояса до макушки я выкрашен алой эмалью, ноги в жидкой грязи. Тело моё разрисовано древесным углём. На правой щеке — полумесяц, на левой — Солнце. Под сердцем — Солнце, на правой лопатке — полумесяц. От морщин на лбу, по носу, к подбородку опускается белая полоса нитрокраски. Кольца полос обхватывают лодыжки и запястья. Всё согласно техпроцессу.