Что же до молодой особы - ей ведь еще не было тридцати - то она весьиа скоро утешилась, найдя положение богатой вдовы куда более выгодным, чем положение супруги. Ведь любопытный пунктик завещания держался в секрете, а потому вокруг нее постоянно увивались желающие получить ее руку и капитал. Ни то, ни другое им, разумеется, не доставалось, зато остальное они получали - правда, не все, лишь самые симпатичные, и только на несколько ночей. Но женская хитрость, Мигель, часто разбивается о женскую же глупость, порожденную похотью: она как-то проболталась о завещании и обо всем остальном очередному своему возлюбленному, желая вместе с ним посмеяться над глупостью его соперников и показать свое к нему доверие. Угадай, кто был этот возлюбленный? Дон Мигель. Ты? Дон Жуан. Совершенно верно. Откуда, ты думаешь, мне так хорошо известна эта история? Дон Мигель. И ты ее выдал? Дон Жуан. Да, я поведал кое-кому о завещании. Дон Мигель. Ты поступил дурно. По-моему, это просто гнусно. Дон Жуан. Не бросайся словами, Мигель! Я не давал ей слова хранить тайну. Если бы я действительно был подлецом, я бы выкачал из нее немало денег за свое молчание. Но я выдал ее секрет совершенно бескорыстно. В конце концов, здесь никто не скажет, что я обидел добродетель - напротив, я наказал порок. Это была одна из первых моих женщин; тогда моя ненависть к ним была особенно сильна. Дон Мигель. А скажи, трудно тебе было переходить к подобному образу жизни после принципиального воздержания? Дон Жуан. Трудно. Но не подумай, что мне мешала стеснительность: разве можно стесняться тех, кого презираешь? Нет, самым трудным было преодолеть отвращение, которое я воспитал в себе во время воздержания. Сейчас-то я,конечно, привык, но тогда, несмотря на все желания моей плоти, мне было противно. Кто сказал, что человеческое тело прекрасно? Вздор! Прекрасны статуи - гладкие, твердые, холодные.