- А ты думаешь?

  - Думаю, - призналась я, - временами мне кажется, что непрерывно.

  - Почему? - спросил он.

  - Почему? - я даже приподняла голову над кроватью. - Может быть потому, что ты невозможно интересен, а может быть потому, что мне больше не о чем. В моей жизни нет ничего стоящего, что могло бы сравниться с тобой.

  - Тебя снова кто-то расстроил на работе?

  - Нет, - успокоилась я, глядя в его бездонные глаза, - Виктории не было, а больше некому.

  - Тогда в чем дело?

  - Наверное, в родителях, - вздохнула я, вспоминая вечерний поход.

  - Ты помнишь отца? - спросил он.

  - Нет, - покачала я головой, - я никого из них не помню. Ба показывала мне фотографии, но это еще мучительнее - все равно что смотреть на чужих людей и пытаться вспомнить.

  - Его нет на фотографиях, - произнес он.

  - С чего ты взял? - насторожилась я. - Вы что там с ба, сговорились?

  - Твой отец никогда не разбивался в аварии. - Произнес он. - Я пойду, тебе лучше отдохнуть.

  - Эй, подожди, - воскликнула я, - объяснись. Я не настолько устала.

  - Завтра тебя ждет тяжелый день, - произнес он и растворился в окне.

  Я опять потерла глаза, как и прошлой ночью, но он не возник снова, и в комнате не было шипящего Григорьича, как в прошлый раз. Я сидела на своем матрасе в полном недоумении, и теперь визит моего гостя казался мне уже не столько возбуждающим, как раньше, сколько немного пугающим и скатывающимся к бредовости моих обычных снов.

***

  В комнату вошел начальник Нинки и, судя по торжественной мрачности на его лице, нас ждала какая-то ужасающая весть. Все сотрудники поднялись из-за своих столов и выстроились в нервно потирающую руки шеренгу. Меня всегда доставали долгие паузы, которые выдерживали выступающие, перед тем, как сказать, что в субботу мы работаем или что премии не будет, потому что мы все оболтусы и лодыри. Но то, что нас собрал Валентин Палыч, было само по себе вещью диковинной, так что я ему почти согласна была простить даже эту театральную паузу.