Гарпия взмыла к потолку, врезалась в балку спиной, заверещала, но вместо того, чтобы броситься на меня, снова ринулась вниз. Она чувствовала, эта гарпия, она ненавидела, я почти слышала, как она плачет. Это была нечеловеческая ярость и нечеловеческий плач: и я вдруг поняла, как сильно она любила своих сестёр. Когти гарпии царапнули по золотой плёнке, и меня ожгло ужасом понимания: поскупись я снова и выстави Серебро, гарпия оторвала бы Рику голову.

— Оставь его! — закричала я. — Слышишь, оставь его в покое!

Она бросила на меня взгляд бешено выпученных глаз, зашипела, щёлкнула клювом. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, в комнате, залитой мягкой желтизной полного Золота, и я, кажется, понимала её, а она — меня.

Потом я ударила в неё Серебром — Золотом не могла, иначе вместе с гарпией загорелся бы дом, но и этого хватило. Она сползла по стене, свалилась в угол. Я бросилась к Рику.

Раны, пересекавшие его грудь, были глубоки и сильно кровоточили, но важных органов когти гарпии не задели. Я возблагодарила небеса: даже моего полного Золота не хватило бы, чтобы срастить лёгкое. Но срастить сосуды и мышцы я могла. Хотя и никогда не пыталась.

Если бы я это делала, Рик бы мне не простил.

Я уложила его в постель, потом выволокла во двор труп гарпии и сожгла. И долго стояла, глядя на чёрный дым, и на искры — бронзовые и серебряные, вихрем гулявшие по долине.

— Что ты сделала?

Не думала, что он очнётся так скоро. Впрочем, я ведь вылечила его. И знала, что он спросит. Можно было сжечь труп, но ничего не поделаешь со снопами золотых искр, носящихся по нашей тёмной маленькой спальне.

Рик приподнялся на локте и смотрел на меня. Его лицо по-прежнему блестело от пота, и за спутанными волосами я не видела его глаз. Впрочем, и не хотела видеть. Не теперь.

— Что ты сделала, Кейт?

Как он мог спрашивать, видя эти искры?