Она, конечно, понимала, что так думать дурно и что это даже своего рода предательство по отношению к мужу, покуда он жив. Но она также хорошо понимала, что он, несмотря на то что уже отошел от активного участия в большинстве дел, ни за что не согласится оставить Нью-Йорк и переехать во Францию. Можно считать чудом, что он вообще разрешил ей лететь в Париж на целых шесть недель навестить внуков. О, как мучительно ей хотелось бы жить там всегда и чтобы внуки всегда были рядом!

- Уокер, который час?

- Двадцать две минуты, мэм.

Едва Уокер успел закончить фразу, как дверь отворилась и в холл вошел мистер Фостер. Он на мгновение остановился и в упор поглядел на жену. Она не отвела взгляда и тоже пристально смотрела на маленького, тщедушного, но все еще не утратившего живость старика с широким бородатым лицом, так разительно напоминающим лицо Эндрю Карнеги* на фотографии в старости.

* Эндрю Карнеги (1835-1919) - американский сталелитейный магнат и крупный филантроп.

- Ну так как? - произнес он. - Думаю, нам следует поторопиться, если ты хочешь попасть на самолет.

- Да, милый, да. Все готово. Машина нас ждет.

- Отлично. - Склонив голову набок, он, не отрывая взгляда, смотрел на нее. У него была особенность резко вскидывать голову и потом поворачивать ее быстрыми короткими рывками. Эта странность и манера одновременно стискивать вытянутые вперед руки высоко перед грудью делали его почему-то похожим на белку - проворную умную старую белку из Центрального парка.

- Вот и Уокер с твоим пальто. Одевайся, милый.

- Я сию минуту вернусь, - сказал он. - Только вымою руки.

Она стояла и ждала его, а рядом стоял высокий дворецкий с пальто и шляпой наготове.

- Уокер, нет надежды успеть?

- Почему же, мэм? Уверен, все будет в порядке.