На следующем углу я снова свернул вправо, мимо цветочного рынка над каналом Сингел. Остановившись перед лотком с гвоздиками, я выбрал и купил несколько штук. В тридцати ярдах от меня серый человек тоже разглядывал лоток, однако сказалась либо скупость, либо отсутствие таких командировочных, как у меня, во всяком случае, он ничего не покупал, только стоял и смотрел. У меня было ярдов тридцать преимущества, и, еще раз свернув вправо – на Вийцельстраат, – я резко ускорил шаг, пока не достиг какого-то индонезийского ресторанчика, вошел и закрыл за собой дверь. Портье, вероятно пенсионер, приветствовал меня весьма любезно, но не сделал никаких попыток приподняться из-за своего столика.

Несколькими мгновеньями позже мимо застекленной двери прошел серый человек. Он прошел совсем близко, и можно было разглядеть, что он старше, чем мне поначалу показалось, пожалуй, уже за шестьдесят, и надо отдать ему должное: для мужчины таких лет он демонстрировал необыкновенную прыть. Вид у него был озабоченный.

Я натянул плащ и пробормотал портье несколько извиняющихся слов. Он улыбнулся и произнес: “Доброй ночи!” – так же приветливо, как только что «Добрый вечер». Видимо, заведение было битком набито. Выходя, я приостановился на пороге, извлек из одного кармана свернутую фетровую шляпу, из другого – дымчатые очки в тонкой металлической оправе, и напялил их на себя. Шерман преображенный – хотелось верить, что так.

Он был теперь примерно тридцатью ярдами дальше и действовал с удивительной торопливостью, то и дело притормаживая, чтобы заглянуть в какие-нибудь ворота или двери. Собравшись с силами, я припустил через дорогу и благополучно добрался до тротуара, хотя любовь шоферов ко мне изрядно поуменьшилась. Держась немного сзади, теперь уже я ровным шагом прошел за серым человеком ярдов сто, когда он внезапно остановился, явно борясь с сомнениями, а потом резко повернулся и отправился обратно почти бегом, но на сей раз заглядывая в каждый встречный ресторан. Вошел он и в тот, что я так мимолетно посетил, и вышел секунд через десять.