– Тони надо похоронить. Позвони родителям, скажи, что срочно нужны деньги…

– Но это абсурд… Они больше не пришлют! – Не знаю, откуда у меня были силы возражать этой наглой цыганке, увешанной золотом. У нее даже на больших пальцах рук были перстни.

– Звони. Номер вот этот… Ты просто скажи им и все. Проси пять тысяч долларов…

Она, эта Роза, черная Роза, была каменная, бесчувственная. И она не любила Тони. Я даже подозреваю, что Тони никогда и не был ее сыном.

Она двинула мне в ухо телефоном, прижимая его к моей щеке, – звони! Потом, чтобы я поняла, что со мной не шутят, ударила меня по лицу, зашипев в ухо ругательства. Я понимала, что надо как-то действовать, что она, быть может, и сама того не подозревая, дает мне шанс… Ведь это раньше меня держал рядом с ней, с этой Розой, Тони, теперь же, когда его не было и его тело с глубокой ножевой раной покоилось где-то на пустыре (я знала, что его так и не похоронили как положено, а зарыли где-то поблизости от дома), я была чудовищно свободной и агрессивной – я хотела жить.

Поэтому, услышав длинный гудок, я напряглась, собирая всю свою боль, горечь и страх в горсть готовых сорваться с языка слов, и, услышав родное мамино: «Ната, это ты?! Где ты?!», проговорила быстро, насколько это было вообще возможно:

– Ма, па, приезжайте за мной… Записывайте адрес… – И я быстро продиктовала адрес и фамилию этого гнусного семейства (членом которого я чуть не стала).

– Курва! – Теперь уже это грязное слово выплюнула черная цыганка Роза. – Курва! Ты дорого за это заплатишь…

Она ударила меня несколько раз по лицу, но так, чтобы не осталось следов. Потом отобрала паспорт и ушла, матерясь по-своему, по-цыгански… Про деньги она ничего не знала, поэтому не стала обыскивать мою одежду…

А на следующий день меня отмыли, приодели и сказали, что приехали мои родители. Что я должна буду им сказать, что я счастлива с Тони, что у нас была свадьба…