— Знаешь, — сказал Данило, тоже учуявший ароматы кухни, — наверное, перед трудной дорогой нам с тобой здесь надо пару-тройку дней пожить, чтоб сил набраться.

— Я согласен, — ответил я. — Если найдется чем платить.

— Об этом не беспокойся. Степняки рылись второпях, не все отыскали. Мы на самом деле не зерно везли — оно только для отвода глаз было. В двух мешках казна богатая была спрятана. Ее-то наверняка и разыскивали… да не нашли. Я калиту с золотыми прихватил.

— Где ж вся казна?

— Не твоего ума дело.

Теперь я понял, что он делал у телег и зачем отлучался в лес, спросив, где могила его соратников.

В корчме было шумно, дымно и жарко. На лавках сидели, ели, пили, кричали, ссорились и мирились торговый люд, посадские, ремесленники и разная голь. Я заметил даже двух калик; на шее старшего белели обереги, а на том, что был помоложе, висели массивные железные цепи. Бабка Евфросинья по праздникам тоже вешала на шею бусы, но не так много и жемчужных.

В углу пировали несколько вооруженных стражников, мало отличавшихся от тех, кого мы встретили на воротах. Увидев Данилу, они о чем-то зашептались.

Данило выбрал место рядом с каликами и пошел договариваться с хозяином. Я тем временем стал разглядывать соседей.

Посадские и купцы сидели на другом конце залы, за нашим столом, заставленным блюдами с огрызками и костями, кувшинами и чарами разместился народ попроще. Все были красные, разгоряченные, говорили громко, в нескольких местах дело доходило чуть ли не до драки, двое уже уткнулись мордами в грязные столешницы, и только сидевшие напротив калики тихо переговаривались между собой, что не мешало им споро разделываться с огромной ляжкой кабана.

Слева от меня несколько молодых горожан внимали старику, судя по одежде, охотнику.

— … И вот, бредем мы по пояс в снегу, а волки за нами. Ветер. Холод. Мороз такой, что плевок замерзает на лету. А ну-ка налей мне еще!