Моя бабка лежала, уткнувшись лицом в землю возле того, что совсем недавно было приступком. Из спины у нее торчал наконечник стрелы, под худеньким тельцем натекла начинающая темнеть лужа крови. Бабка раскинула руки, словно хотела напоследок обнять и сохранить свой дом, на месте которого сейчас поднималась из угольев одна обугленная печка. Тын снесли, затоптали конскими копытами. Вокруг раскидан нехитрый скарб — видно, прежде чем поджечь, степняки искали что-нибудь для них интересное. Да что же может быть интересного в нашей глуши?

Я немного постоял над ней и оглянулся. Дальше, почти за околицей лежал на спине дед Волша. В грязи тянулся длинный след. Дед, наверное, выскочил защищать свою землю, но нападавшие накинули сзади аркан и протащили за лошадью, потом зарубили коротенькими остренькими сабельками. Рядом с торчащей из груди стрелой раскинулся старый воин дед Еремей, сжимая в руке свой диковинный топор. Немного нас жило здесь, посреди леса, да вот поди ж ты, нашли и тут. Нахмурившись, подумал, что надо всех схоронить, пока не налетело воронье да лесные зверушки кровь не почуяли.

Это была работа, которую я никогда не хотел бы повторить. Закончил уже под вечер. Посидел недолго, жалеючи погибших и размышляя, что делать дальше, но потом решил, что думы надо отложить на утро. Побродил последний раз по сгоревшей веси, собрал в котомку, которую брал с собой к роднику, все, что удалось найти после набега. Ночевать буду на опушке — здесь еще пепелище не остыло и кровь не высохла. Я засунул за кушак на спине топор деда Еремея и двинулся к Лесу.

Пока я искал место для ночлега, смерклось. Стих и помрачнел Лес, сгустились среди деревьев ночные тени, поползла из чащи темнота.

Натаскав сушняка, я выбил искру, выдул огонь — он занялся и, весело потрескивая, устремился вверх, принялся перебегать с хворостинки на хворостинку.