Выступили из черноты и потянулись к костерку еловые лапы. Наконец, я положил в огонь ветку потолще, вынул из котомки подобранный на пепелище обугленный сухарь и начал задумчиво грызть его, глядя на язычки пламени. Положение и вправду невеселое. Я оказался без кола, без двора и даже без родни, к которой можно было бы отправиться. Родителей я не знал. Меня вырастила бабка и воспитала вся весь. Дед Еремей учил ремеслам и воинскому делу, дед Волша учил ведовству, бабка Евфросинья — знахарству, ну а от своей я узнал, как дом вести и порядок блюсти. Как я уже говорил, у нас жили одни старики: все, кто помоложе, ушли. Одни с купцами, одни в посады, а другие — просто счастья на стороне искать. Ну вот и…

— Кхе-кхе.

Никогда не думал, что сидя на земле можно подпрыгнуть так высоко. Но я подпрыгнул и опустился на острый сучок.

— У-й-й-й!

— Испужался, — утвердительно произнес незнакомый голос. — А коли ты такой пужливый, неча ночью в костер глазеть, очи застить. Надобно слушать да вокруг поглядывать.

Глаза, наконец, привыкли к темноте, и я начал различать нежданного гостя. Это был невысокий древний старичок в серой свитке и коричневых портах, с редкой, но длинной бороденкой на худом лице и густыми седыми бровями, полностью скрывавшими глаза. Из-под кушака выпирал небольшой животик. Кажется, он был доволен результатом своего внезапного появления.

Не ожидая приглашения, старик, охая, сел у костра.

— Эх, косточки мои, косточки! Может, угостишь чем?

Я торопливо разломил, а точнее, расколол сухарь пополам и протянул ему. Он с сомнением посмотрел на него и принялся неторопливо грызть. Потом поднял глаза на меня. Они оказались у него ярко-желтыми и лучистыми — никогда не видел таких глаз.

— Вот проходил мимо, увидел костер и решил поглядеть, кто это тут ночевать устроился.

Я подумал, что вряд ли кто-то по доброй воле будет здесь шастать просто так, особенно по ночам, но на всякий случай промолчал.