Данило зашипел от бессильной злости, да и у меня кулаки зачесались.

— До того, как они меня убьют, я их десятка два голыми руками передушу!

— Им тебя убивать нельзя.

— Тем более.

Мы уселись в угол и проговорили до вечера. Данило рассказывал о своих походах и подвигах, а мне и рассказать было нечего, я сидел и внимал. Бабка говорила, что умный человек все время учится, даже когда слушает. Я себя умным не считал, но слушать других любил. Когда надоедало, выходили в центр нашей ямы и начинали бороться. Один раз я даже положил его, наверное потому что Даниле было не до борьбы, я это чувствовал.

Ни еды, ни воды нам так и не принесли. Пару раз в окно заглядывал давешний тюремщик, издевался, а когда я пообещал, что самолично вырву и скормлю собакам то, из чего он нам воды налил, рассердился:

— Русская свинья! Я твою маму…

— Был ты моим папой, я бы тебя еще в колыбели задушил!

— Буду воеводой у здешнего князя — первого тебя на кол посажу! — пообещал Данило.

Видимо, такая возможность тюремщику пришлась не по душе, потому что он, ругаясь, отошел.

— Силу за собой чувствует, мразь. Мне бы с ним в чистом поле встретиться, я его одним мизинцем…

Я посмотрел на его сжатые до хруста кулаки-кувалды и ни на секунду не усомнился, что будь Данило даже с одним мизинцем, от степняка осталось бы мокрое место.

Прошло время, на дворе стемнело, говор и шаги стали утихать. Когда мы почти потеряли надежду, в оконце кто-то поскребся.

— Тихо! — послышался шепот Всеслава. — В тереме пируют, но во дворе все равно стража стоит.

— Где?

— У ворот, у крыльца и дворы обходят.

— Эх, меда бы сейчас? — мечтательно вздохнул Данило.

— Нашел время! У посадника перед смертью попросишь, — зашипел я на него.

— Да не нам, чудило, а страже подсунуть.

В окне я видел только силуэт Всеслава, но почувствовал, как он усмехнулся.