— Иди, Иванко, по своей дороге и ничего не бойся, я тебе помогу.

Я посмотрел на ее лицо — оно было таким добрым и ласковым, и в то же время в глазах у нее стояла такая несказанная печаль, что у меня слезы на глаза навернулись.

— Прощай, — улыбнулась берегиня и снова серебристо рассмеялась, на этот раз, как мне показалось, немного грустно.

— Мы еще увидимся? — спросил я.

— Кто знает… — ответила она и словно растворилась в лунном свете.

— Прощай, — прошептал я.

Вернувшись в лагерь, лег, но заснуть не удалось, всю ночь проворочался, наконец встал, подбросил в костер веток и просидел до самого рассвета. Когда проснулись Данило с Всеславом, решил им ничего не рассказывать. Ночное происшествие показалось мне очень личным, делиться ни с кем не хотелось.

Вначале Черный лес не отличался от любого другого — те же деревья, те же заросли кустарников, на которых скоро поспеют вкусные ягоды, но дальше он поредел, помрачнел и будто затянулся туманом. Кое-где под ногами стало хлюпать. Я всегда удивлялся, сколько в обычном лесу оттенков зеленого — не пересчитать, у каждого листочка свой цвет, сквозь каждый солнце просвечивает по-своему, но здесь зеленого почти не было. Краски потускнели и поблекли. Высоко наверху плотно смыкались тяжелые кроны деревьев. В белесой полумгле проступали толстые корявые безлистные стволы, иногда обвитые диковинными ползунами. Чем глубже мы заходили в Черный лес, тем ниже стали опускаться ветви, стараясь уцепить нас сухими узловатыми пальцами, тем чаще приходилось обходить болотистые поляны, которые и полянами-то нельзя было назвать — на тех хоть солнце светит, а эти скрывала туманная мгла. Деревья стояли будто чужие, мертвые, даже мох не рос на их почерневших стволах. Мои страхи о нечистой постепенно возвращались. Данило тоже время от времени оглядывался, хотя старался делать это незаметно от нас.