Когда вода согрелась, оторвал от подола тряпицу, смочил и протер вокруг раны, края которой уже стали набухать красным. Порывшись в котомке, достал мешочек с травами, выбрал несколько стебельков и листиков, разжевал и этой кашицей залепил рваную, кровоточащую дыру в теле, потом кое-как перетянул ее рубашкой, снятой с одного из убитых. Осмотрев как следует дружинника, увидел, что на голове темные с проседью волосы запеклись сбоку коричневой коркой.

Сменив тряпицу, промыл и ее. Оказалось, что это не рана вовсе, а глубокая ссадина, хотя дед Еремей с такой же вот ссадиной ползимы провалялся, когда его медведь-шатун завалить пытался.

Закончив, сел над дружинником спиной к закатному солнцу, лицом на восток и, запинаясь и припоминая на ходу, прошептал заговор от поруба.

— …пойду во чисто поле, во зеленое поморье… летят три врана, несут трои золоты ключи, трои золоты замки… запирали они, замыкали они воды и реки и синия моря, ключи и родники… заперли они, замкнули раны кровавые, кровь горючую…

Подумавши, повторил еще раз — на всякий случай, потому что бабка Евфросинья всегда меня ругала за то, что заговоры плохо читаю. Память на слова хорошая, а говорю, стало быть, не так.

Затем опять занялся убитыми: стащил их в одно место и погуще прикрыл ветками. Могилу вырою и похороню завтра.

Когда вернулся к костру, раненый дружинник постанывал. Я опять залез в котомку, достал баклажку с сурной родниковой водой и осторожно, стараясь не пролить ни капли, дал ему напиться.

— Где… меч?.. — прохрипел дружинник.

Никак на тот свет дорогу мечом прокладывать собрался? Но я все же встал и скоро приволок ему под мышкой три меча.

— Выбирай.

Дружинник хоть и был одной ногой в той земле, что каждому человеку после смерти положена, взъярился.