— Вы художник?

— Я? — смутился Джулио.

Буровики переглянулись: Броуде дает волю своему несносному характеру. Кто человек по своей сегодняшней специальности — не имеет никакого значения. И если тебе не хочется слушать его возражений или пожеланий, скажи об этом или уклонись от разговора. Но не доверять компетенции человека, его искренности — нетактично. Пусть сегодня он не художник. Но, возможно, он как раз на пути к этому. Зачем же унижать его?

— Я? — повторил Джулио и неуверенно пожал плечами. — Вероятнее всего — нет.

— Так почему же…

— Потому что мне нравится ваше творчество и я вижу в нем неиспользованные возможности.

— Странно, вы не художник, а видите дальше и глубже художника. — Броуде разозлился всерьез.

— Что же в этом удивительного? Ведь вы, надеюсь, рисуете не для себя, а для людей?

— Разумеется, — буркнул Жак.

— Ответ слишком быстр, чтобы поверить в его искренность, — усмехнулся Джулпо, и Броуде подтянулся: — Художник, по-моему, всегда творит и для себя. Может быть, вначале для себя, а когда остается удовлетворенным собой, своей работой хотя бы в малой степени, или понимает, что сегодня, в данном случае он не может сделать лучше — передает созданное людям.

— Но он — художник. Он мыслит своими категориями.

— Правильно. Но эти категории, в конечном счете, переходят на службу всем. Вначале для себя через себя, а потом из себя для всех и, наконец, от всех через себя в себя. Потом этот процесс повторяется. Не так ли?

Броуде долго пристально смотрел на Джулио. Буровики окружили их.

— Ну, допустим, схема верная. Ну и что?

— Ничего… Просто в этой схеме есть отличное, вполне законное место для меня — человека, зрителя. Или читателя. В зависимости от рода искусства. И как звено всей цепи, я могу воспротивиться и не принять созданное художником. Тогда маленькая, но неудача. Когда не принимают многие — неудача разрастается.