Несколько секунд они стояли в густой кладбищенской тишине, озираясь. Где-то за речушкой взвизгнули шины автомобиля… и снова тишина, только ветер гуляет между деревьями.

— Почудилось, блин, наверное, будто кто-то за нами идет, тихонько так крадется… — прошептал Михалыч в ухо Коляну, — песок только под ногами хрустит… А ты ничего не слыхал?

— Нет, ничего, — прошептал Колян в ответ совершенно трезвым голосом.

Михалыч посветил ему в лицо — товарищ его действительно с виду был трезв.

— Ладно, пошли. Померещилось, наверное.

Они свернули на узенькую аллейку между оградок, прошли еще немного, до надгробной мраморной плиты с отбитым углом, свернули на другую аллейку, совсем уж узкую, так что пришлось идти по ней друг за дружкой.

— Ну вот, дошли наконец, — сказал Михалыч, освещая свежезасыпанную могилу с деревянным крестом и несколькими праздничного вида венками с лентами «От товарищей по работе» и «Спи спокойно, дорогой дедушка».

Венки эти отчего-то подняли ему настроение, и он, улыбнувшись сквозь страх, сказал:

— Не дрейфь, Колян! Сейчас денег откопаем. Стараясь подбодрить своего молодого товарища, Михалыч слегка толкнул его плечом:

— Перекуривать-то будем? Или сразу за работу?

— Давай-ка, я погляжу клиента, кого хоть откапывать будем. Дай-ка фонарик.

Колян взял у Михалыча фонарик и осветил фотографию на кресте.

— Ишь, какой Чапаев.

— Да-а… — подтвердил Михалыч, приглядываясь.

Усопший действительно напоминал чем-то Чапаева, с большими усами и вытаращенными, как от изумления, глазищами.

— Вылитый Чапаев. Ну, давай за работу. — Колян протянул Михалычу фонарь, сам взял лопату и поплевал на руки. — Может, пронесет.

Характер его был устроен по-особенному: ему всегда трудно было сделать первый шаг, а уж когда он делал его, то дальше двигался по инерции. Знал это Михалыч, потому и дал хлебнуть ему на мосту два глотка спирта. Теперь уж он никуда не денется — будет копать как миленький.