На последних словах Одон заработал под колено столь сильный удар, что, мгновенно перестав унижать местных плотников, плюхнулся на пятую точку, больно ушибив копчик о загаженную деревянную мостовую. Нурийца трудно застать врасплох, но здесь, практически в центре столицы провинции, средь бела дня... Он думал, что хоть немного расслабиться можно.

  Зря думал.

  Одон не растерялся - нурийцы в таких случаях не теряются. Завалившись на спину, он выбросил руки вверх, справедливо надеясь, что ему удастся ухватить наглеца за лодыжки, после чего он его попросту в узел завяжет, а потом вытрет паршивцем все дерьмо в переулке - здесь ведь давненько не убирали.

  Увы, реализовать свой план Одон не успел - еще один ублюдок, шагнув из ниши между домов, врезал валяющемуся нурийцу ногой в пах. Боль оглушила, заставила свернуться в воющий клубок. Грубые лапы подняли беспомощное тело, сноровисто накинули веревки с затягивающимися петлями, засунули в рот что-то огромное и вонючее, обыскали, забрали два ножа и кошелек, затащили в какое-то очень тесное и неприятное место. Затем мгновенно потемнело.

  Начав приходить в себя, Одон по раскачиванию своего узилища и некоторым картинам, замеченным, несмотря на болевой шок, понял, что его закинули в багажный ящик кареты, и эта карета сейчас куда-то едет. Нуриец не был дураком, и понимал, что место, куда его везут, ему может не понравиться - слишком нехороший способ приглашения, да и перевозят его крайне неуважительным способом. Как и всякий сын своего народа, он не был кристально честным человеком, и грехов за ним водилось немало. Но хоть убей, Одон не понимал - за что именно с ним можно обращаться подобным образом?

  Похитители знали свое дело - связали пленника умело. Имперец бы сдох, но даже ослабить подобные путы не смог бы. Но нурийцы не имперцы - они постоянно пребывают в готовности к самым разнообразным жизненным ситуациям, в том числе и неприятным.