– Как, однако, легко неверующим, – заметила Ильгет, – всего пять минут – и готова семья.

– Ну развестись и неверующим все-таки сложно, – улыбнулся Арнис.

Ильгет посмотрела на него. Все было по-прежнему, все-все. Ничего не изменилось от того, что произошло ночью.

А она так боялась...

А это было совсем по-другому. Как будто в первый раз. И страха никакого не стало. И еще – никогда ей не было так хорошо. Даже и сейчас вот – все еще хорошо, так чудесно, как просто быть не может.

– Тебе идет солнце, – сказал Арнис. Они гуляли в Бетрисанде, переодевшись после тренировки. Ильгет улыбнулась, поправила прядь около уха, недоверчиво посмотрела на Арниса.

– В каком смысле?

– Ну... идет. Ты вся такая солнечная. Золотая. Как блики в лесу между соснами.

– А помнишь, мы первый раз встретились... Я гуляла тогда в лесу с собакой. У меня еще такое стихотворение было, я вспоминала его.

– Расскажи.

– Да, подожди, оно короткое.

У осени истерика -

Дожди, лучи, дожди.

Какая-то мистерия.

И все, что ни скажи,

Звенит в ушах, как стерео.(1)

– Здорово, – произнес Арнис.

– Это мне лет семнадцать было, когда я сочинила.

– Ты очень талантливый на самом деле человек.

– Да? Да ну, посмотришь – на Квирине почти все талантливые.

– Ну не скажи. Все равно кто-то выделяется. Вот у тебя все-таки стихи очень неординарные. Да и проза, собственно, тоже.

– А знаешь, в последнее время я очень много пишу. Ведь каждый день тебе новые стихи читаю. Причем именно стихов, не знаю уж, почему... Такое ощущение, что я плыву в небе, с облаками.

– Надо как-нибудь полетать с гравипоясом, по-настоящему. Сейчас не до того, конечно, а вообще... Но наверное, писать стихи – это что-то похожее. Я вот только в юности однажды сочинил стишок, но он плохой.