– Языки – это тоже хорошо, интересно. А я вот туп... с мнемоизлучателем, и то не могу нормально выучить.

– Ну наш-то язык ты отлично знаешь.

– Я много времени на него потратил. Нет, Иль, я тупой ско, ни к чему не способный. Я и в музыке дуб, и творчеством никаким не занимаюсь особо, разве что социологией немного увлекаюсь...

– Творчеством? – тонкие, прямые брови Ильке взлетели вверх.

– Ну да... я имею в виду – там сочинять что-нибудь...

– А я сочиняю, – тихо сказала Ильке. Она смотрела в пол и говорила быстро и тихо, будто стесняясь.

– Я стихи сочиняю. И прозу тоже... иногда.

– Как здорово, – сказал Арнис, – почитай мне какие-нибудь свои стихи, а?

– Как, – Ильгет обернулась на опустевшую уже койку Антолика, – вот прямо так... почитать?

– Да, а что такого?

– Не знаю. Я как-то... никогда...

– Да ладно, не стесняйся. Ну почитай правда! – попросил Арнис.

– Я даже не знаю, что...

– Ну последнее...

– Последнее... Только оно непонятно о чем. Я сама не знаю.

– Это неважно, Иль.

Она читала сдавленным тихим голосом, интонируя по-детски, как школьница.

Звенящий лес, на всходе день,

Ложится золотой рассвет

На сосны, и опять нам лень

Включать кукушкин счетчик лет.

Кукушка! Песенка твоя

Легка, как девичья слеза.

Мы от кукушкина гнезда

Летим до близкого жилья.

И здесь – ослиный перекрик,

Там – соловьиный перепев,

Здесь – грай ворон и волчий рык,

А там – весна и шум дерев.

До чистых вод, до царских врат

Дойдем ли? Все равно, когда -

Сегодня ль, завтра помирать.

Кукушка! Не считай года!

Арнис замер и молчал. Долго. Потом сказал.

– Чудесно, Ильгет! Я даже не думал, – он снова замолчал. Потом, словно подбирая слова, сказал, – Я не понимаю, откуда ты это... Почему ты это знаешь? Мне кажется, что это обо мне. О нас... о моей жизни, словом. Откуда тебе-то знать все это?