Норка подошла, робко понюхала бикр, посмотрела в лицо лежащему.

– Хорошая собачка, – сказал он ласково, – красивая.

– Теперь как бы мне до больницы добраться? Ползти тяжеловато будет... Далеко до города?

– Километр. Наверное, мне надо пойти, вызвать машину. Полежишь здесь пока?

– Полежу, конечно. Спасибо, Ильгет.

– А зеркало могла бы и вымыть.

Ильгет старательно упаковала банку с мясо-овощным рагу. Знаем мы, как кормят в этих больницах. Пирог. Чего бы еще? Пита сказал глуховато.

– Ну, может быть, ей некогда...

Пару яблок и шоколадку. До завтра наверняка хватит.

– Ну не знаю, – гремела свекровь. Она всегда так громко говорит, привычка, выработанная на Великих Стройках, – у меня трое было, да я еще работала целый день, однако такой грязи не разводила.

Да, подумала Ильгет, героическая женщина. Осколок Великой Эпохи. Куда уж нам...

Ильгет вздохнула и вышла в коридор. В глаза ей свекровь ничего не скажет, это уж как водится – боится конфликтов. Говорит всегда за стенкой, так, чтобы Ильгет слышала, но возразить не могла. И все в доме всегда идет так, как хочет свекровь. Не Ильгет, и не Пита – а его мама.

Ильгет начала одеваться.

– Ты куда? – поинтересовался Пита.

– Я? На Биржу труда, потом прошвырнусь немного, купить надо кое-что.

– Ну ладно.

– До свидания, – вежливо сказала Ильгет свекрови и вышла. На лестничной площадке она остановилась, прижалась лбом к стене. Хотелось заплакать. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов. Не дождетесь.

А в самом деле, думала она, выходя из подъезда, почему у меня бардак? Ну не то, чтобы совсем уж бардак, но вот действительно – зеркало не вымыто, то одно валяется, то другое... Ведь время есть.

Просто настроения нет убираться. Не хочется. И Пите это безразлично. Сам он никогда не возмущается бардаком, наоборот, у него в кабинете бардак достигает своего апогея, и там он Ильгет не разрешает ничего трогать.