Джорджи ответил мне озадаченным взглядом.

– Ты считаешь, что Прим – этот человек – тоже «сильный» и «много»?

Он кивнул.

– Много – больше-чем-один.

Джорджи задумчиво и энергично кивал головой, словно обдумывая саму идею, потом подумал еще и сказал:

– Он еще и один, тоже.

– А? Понял, он один. Один человек, да?

– Но и много… еще есть… один-много…

– Это начинает подозрительно попахивать теологией, – сказал Джон. – Один во множестве. Еще немного – и они станут мне доказывать доктрину Троицы.

– Как они сообразили все это? – спросил недоверчиво Лайем.

– Эти двое все знают, – сказала Сьюзен. – У меня все время было чувство, что Винни все знала в течение нашего путешествия.

– Ты можешь объяснить, Джорджи? – спросил я. – Объясни. Скажи больше.

Джорджи почесал пузо и сказал:

– Пьим… он… не есть человек.

– Понятно. Он не человек. А кто же он?

– Объяснить, – он выглядел так, словно у него начиналась головная боль,

– он… – почесывание пуза становилось все сильнее и быстрее. Джорджи весь наморщился от напряжения. – Он… Пьим… он…

– Ладно-ладно. Не волнуйся. Ничего страшного нет в том, что ты не можешь этого выговорить.

– Он – все они, – выпалил Джорджи. – Все. Один. Много.

Он перестал чесаться. Что-то его осенило, слабый свет на горизонте его понимания. Он уставился на небо.

– Я, – сказал он. Потом перевел взгляд на Винни. – Винни – тоже. Она тоже. Мы.

Он показал на Винни, потом коротеньким указательным пальцем снова показал себе на грудь.

– Мы. Нас, – он похлопал пальцем по груди. – Мы много.

Он печально вздохнул.

– Объяснять больше нет.

Мы долго молчали.

Наконец я сказал:

– Спасибо, Винни, Джорджи.

Винни обняла меня и спустилась с моих колен.

– Ну вот, такие пироги, – сказал я некстати.

– Да. Вот именно, – отозвался Джон.

– Что же нам, двигать вперед?

– Конечно, – сказала бесцветным голосом Сьюзен.