Другим замечательным подвигом товарища Шмурло на страже безопасности державы была работа с письмами, которые приходили доморощенным правозащитникам из-за бугра. Именно лейтенант Альберт Шмурло придумал, перлюстрируя такие письма, сажать в конверты клопов и тараканов. Это должно было оказать на адресата самое угнетающее действие. Лубянское начальство восхитилось, вызвало наверх, повысило в чине и поцеловало, не снимая очков.
И работать бы Альберту в столице, когда бы не досадный случай. Шмурло был необыкновенно хорош собой, даже несмотря на приятную полноту. Из-за красоты его отправляли в общественные туалеты соблазнять иностранных дипломатов с целью дальнейшего шантажа, причем фотокамера была вмонтирована вы и не догадаетесь где. Несколько раз все обошлось хорошо, пока Шмурло не напоролся на одного, казалось, вполне перспективного военного атташе из негритянской страны. Но это оказался не военный атташе, а водитель троллейбуса «Б» Александр Матангович Кукушкин, жертва Фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года. Он был черный, как головешка, и одет во все иностранное: папа Матанга иногда подкидывал кое-что бывшей русской красавице и своему отпрыску. Кукушкин зверски избил Шмурло (несмотря на физподготовку), сдал в милицию и обозвал последними словами. Кукушкина кисло похвалили, а Шмурло пришлось перевести на периферию, потому что проклятый водила орал на всю Красную площадь и собрал большое скопление народа, в том числе настоящих иностранцев с кинокамерами.
Анжела Титовна любила Степана Дерябу за неутомимость, а полковника Шмурло - за изобретательность, но так и не смогла окончательно разобраться в своих чувствах, отчего и расточала свои ласки обоим служивым одновременно. При этом Деряба неудержимо краснел, а Шмурло становился еще циничнее, именуя отсутствующего мужа Востриком и Мырдиком. Капитан был холост, полковник же раз и навсегда заявил своей жене после робкого замечания: «Если Родина прикажет - вот тут, при тебе же буду. Знала же, что выходишь за бойца невидимого фронта. Про супругу товарища Рихарда Зорге читала? То-то же!»