В половине одиннадцатого Генрих натянул на себя шерстяные носки, две пары брюк, три теплых свитера и куртку на меху, которую заранее принес в свою комнату. Никто не знал, как долго продлится наблюдение, поэтому от холода необходимо было защититься. Чтобы родители, зайдя ночью в комнату (хотя такого раньше не бывало), не обнаружили пропажи сына, мальчик смастерил на кровати чучело и накрыл его одеялом. Когда со всеми приготовлениями было покончено, Генрих отправился на балкон своей комнаты и тихонько прикрыл дверь. Балконное окно комнаты Генриха выходило во внутренний двор, где была детская площадка и росли деревья, а еще одно окно смотрело прямо на площадь Святого Якуба, на ратушу и белую башню с зеленой крышей. Вымощенная камнем площадь не была большой — из окна комнаты Генриха она прекрасно просматривалась, во все стороны. Вдоль площади стояли невысокие дома с маленькими окошками, мансардами и черепичными крышами. Некоторым из домов было по триста и более лет. Они были во многом схожи и в то же время разные, не похожие один на другой.
— Ну и глухомань! — пренебрежительно восклицали приезжие при первом взгляде на Регенсдорф. — Как можно жить в такой провинции?!
В ответ жители городка только загадочно улыбались. Каждый из них был уверен: искать на земле место, где жизнь была бы полна таким же ощущением удивительного, непроходящего праздника, — задача бессмысленная и безнадежная. В Регенсдорфе все чувствовали себя абсолютно счастливыми. Почему? Эту загадку понять или объяснить не мог никто. А впрочем, никто и не пытался этого сделать.