К этому времени красноармейцы утолили свою страсть к уничтожению и на широком поле пылали более тридцати костров, бывшие до этого истребителями и бомбардировщиками Люфтваффе.

Невдалеке от БТРа, выбранного в качестве импровизированного командного пункта, остановился немецкий Т-III из которого выскочил довольный Шестаков. Он подбежал и попытался изобразить что-то типа доклада, но я махнул рукой.

— Все видел, молодец.

На связь вышел Левченко и доложил, что схлестнулись с маневренной группой противника. Сожгли три грузовика и рассеяли около роты пехоты. Идет бой, но бояться пока нечего, перевес в артиллерии неоспорим. Колонна старшего лейтенанта Ковальчука ушла проселочными дорогами в сторону портала и пока идет без происшествий.

Когда я уже стал терять терпение, ответила Москва, как всегда лаконично и точно. По первому вопросу — дали координаты, ориентиры и маршрут к аэродрому, где ждут гостей и условные знаки, чтоб свои не посбивали. По второму — крикливого начальника взять под стражу и при случае передать в руки органов государственной безопасности, при невозможности — ликвидировать. Почему не расписывали, но видимо чем-то он засветился перед руководством СССР и, причем, не самым лучшим образом. Когда я зачитал ответ Москвы, рядом стоящие бойцы и красноармейцы злобно заулыбались. Мы не стали терять времени, тем более вследствие контузии, мое состояние ухудшилось, на автомате зачитал вслух и двое конвоиров, которые до этого сдерживали порывы качать права начальника, ловко повалили его на землю, связали руки, бросили в кузов грузовика, куда грузили раненных бойцов. Чем руководствовалась Москва, я не знаю, но тут, на месте, такое решение все без исключения приветствовали, хотя многие не без удовольствия пошли бы на более радикальные меры.

К моему огорчению, на поле оказались несколько больших чинов из штаба корпуса, но, в горячке боя, их никто щадить не стал, и просто расстреляли, когда те попытались удрать на двух легковых машинах.