— А не твое дело!

Хлоп дверью, аж стены вздрогнули. И музыку свою кошмарную — на всю громкость. Это, значит, чтобы соседи до самого первого этажа проснулись и собрались под нашей дверью с монтировками в кулаках.

Та-ак. Ну, с пьяной говорить не о чем. Пока не протрезвеет, все разговоры бесполезны. А вот музыку мы выключим, музыку среди ночи терпеть нельзя…

Я вошла в дочкину комнату, — Господи, ну и бедлам кругом! А ведь четыре дня назад прибиралась. Из-под палки, само собой. Что это, элементарная лень, нежелание класть вещи на свое место? Или неистребимая тяга к бардаку по принципу: свинья лужу всегда найдет? Л-ладно. И об этом поговорим — потом.

— Хочешь музыку — слушай тихо, — говорю негромко, отключая магнитофон; я всегда говорю негромко, когда кто-то на нервах: человеку в таком случае приходится прислушиваться и поневоле тоже сбавлять обороты.

— Иди сейчас же вымойся, от тебя разит как от бочки. А завтра утром поговорим.

Она скривилась, будто ей пришлось проглотить не жуя целый лимон. А потом выдала:

— Да пошла ты…

Вот тут мое терпение лопнуло. Я безо всякой нежности ухватила дочку за шиворот, подняла с кровати, — куда она в сапогах и одежде, между прочим, завалилась, свинья этакая! — и поволокла в ванную. Там ей вконец поплохело, все выпитое запросилось наружу. Пришлось мыть, вытирать, укладывать в постель… Заснула она мгновенно, едва коснувшись подушки. А я без сил опустилась рядом, в ногах.

Что с ней делать теперь? Вот утром она проснется, трезвая, — что? Ругаться? Да ведь не поможет уже. Где я пропустила, как недоглядела? Почему из тихой скромной девочки выросло такое вот наглое?…

Помоги мне Бог сдержаться завтрашним утром! Помоги мне Бог не допустить ошибок своих родителей! Бедная моя девочка, как же я люблю тебя… Как мне уберечь тебя от этой "веселой" жизни, как?!

Утром разговора не вышло. Ира выползла из комнаты где-то к обеду, опухшая, синяя. Я молча организовала ей завтрак, совмещенный с обедом. Толку с ней разговаривать сейчас. Снова ведь перессоримся. Подожду.