Ждать пришлось долго, целых два дня. Не выдержала, сами понимаете, я.

— Ирочка, ты ничего не хочешь мне сказать? — интересуюсь вечером, за чашкой чаю.

— А что ты хочешь услышать? — бурчит она недовольно.

— Например, где тебя носило позапрошлой ночью.

— Не твое дело.

— Нет уж, дорогая, мое! — начинаю заводиться. — Ты моя дочь, моя… а не тети-Верина или дяди-Васина. Вот я и хочу знать, где ты была, что там делала и почему вернулась пьяной до изумления!

— Ой, мам, отстань! День рождения был у Нади… Что, и выпить нельзя было, да?

— Выпить или напиться? Знаешь, я тебе ничего не запрещаю. День рождения так день рождения, пьянка так пьянка. И беспокоит меня даже не то, что ты после очередного дня рождения можешь принести в подоле ребеночка. А то, что ребенок этот будет зачат в каких-то кошмарных условиях, в стадии крайнего алкогольного опьянения, и в итоге родится больным уродом, а ты останешься прикованной к сыну-инвалиду на всю твою- и его! — глупую жизнь.

— Ой, мама, перестань! Сейчас такие проблемы на раз решаются. Аборт и никаких сломанных жизней!

— Не будь идиоткой, — заметила я спокойно, хотя внутри все прямо так и клокотало от дочкиного цинизма, — Первую беременность не прерывают. Иначе вообще больше никогда детей иметь не сможешь.

Молчит, скривилась вся, можно подумать, ей ведро лимонов под нос суют и пистолетом в спину тычут — ешь, мол, до дна, а не то…

— И еще, — говорю серьезно. — Перестала бы ты вот так наряжаться. Посмотри на себя! Не юбка, а решето драное а-ля трусики от Шанель, пузо голое, сиськи нараспашку. Гляди, добегаешься по ночам в таком виде. Изнасилуют где-нибудь в подворотне, не дай Бог!

— А я, может, и хочу чтобы меня изнасиловали! — вдруг вскидывается дочка.