Затем поднял столик, протер его протянутой кем-то тряпочкой и принялся раскладывать измочаленные шапки.

- Шел бы ты домой, Николай, - подал голос парень напротив. - Не дадут тебе торговать. Да ещё и хуже будет.

Опасливо оглядываясь, его поддержали другие соседи. Но я уже закусил удила, к тому же при виде испорченного товара на глаза мне накатывались слезы, внутри закипала обида. Обида и злость на этих "хозяев жизни", которые могут растоптать чужое добро, отнять не ими заработанные деньги, жить за мой счет, когда я каждую копейку должен добывать потом и нервами. Мало того, что я - здоровый мужик - вынужден стоять на рынке, так меня ещё грабят и унижают, совершенно открыто, нагло, прилюдно.

Я понимал, что надо уйти, что будет хуже, что мне не простят такого публичного "выступления". Но я действительно закусил удила. Такое со мной бывает.

А сквозь торговые ряды уже протискивались двое в кожаных куртках и кепочках с большими козырьками и кокардами. Муниципальная милиция. Они остановились около Заура, о чем-то пошептались и, как появились, так и исчезли, бормоча на ходу по рации. И тут же подскочили братки. Их было шестеро. Здоровенные качки. Двое принялись поднимать Заура, трое остались в стороне, а один подошел ко мне.

- Ну, собирайся, - он заглянул мне в глаза.

Я прикинул, что если начну потасовку, то меня тут же завалят, церемониться не станут. Надо было сразу рвать отсюда, а теперь уже поздно. Меня подвел "лестничный" склад ума. Это когда нужные слова и поступки приходят в голову только тогда, когда уже попрощался и вышел на лестницу.

Стараясь сохранить лицо, я медленно собрался, уложил товар и столик на каталку, хотел было повезти её за собой, но меня остановил стоявший рядом качок.