- Оставь здесь. За твоим товаром присмотрят.

Я из какого-то нелепого упрямства молча вцепился в каталку. Это были остатки моей свободы хоть что-то сделать по-своему.

На братков мое поведение никакого впечатления не произвело. Они молча повернулись спинами и пошли, не оглядываясь. Заура уже впихнули в машину, какую-то иномарку.

Идти пришлось недалеко. Мы вышли с территории рынка, перешли дорогу и возле метро открыли дверь какого-то не то ресторанчика, не то кафешки. При этом меня, к моей великой радости, едва не выперли обратно, как только я вволок в стеклянные двери свою грязную тележку с притороченными не менее грязными коробками и столиком. Путь мне преградил пожилой мужчина. Он замахал на меня руками, как на муху, влетевшую в окно, но его остановил короткий, резкий свист из угла. Там, возле уставленного бутылками и тарелками стола, переминались с ноги на ногу мои провожатые и что-то докладывали трем сидевшим, лица их были плохо видны. Один из сидевших разговаривал по сотовому телефону.

К нам с пожилым мужичком, преградившим мне дорогу, уже спешил один из качков. Он взял меня за руку и повел к столику, к большому неудовольствию пожилого, потому как я оставлял жуткие следы своей тележкой и тяжелыми ботинками. Я со злостью поглядел на пожилого через плечо, он ответил мне тем же. Постоял бы сам целый день в такой каше, как я. Но меня уже подтолкнули к столику. Сидевшие за ним с интересом меня разглядывали.

Я откашлялся и сел. Качки рванулись было ко мне, но один из сидевших остановил их:

- Пускай покуражится. Это хорошо, что с гонором, помирать легче будет.

Сказал он это так буднично, без тени нарочитой угрозы, что у меня впервые прошел мороз по коже. Я понял, что крепко влип. И что мужики эти за столиком серьезные, шутить не будут. Это явно были авторитеты. Один слегка махнул качкам, и те отошли, присели за соседний стол, поглядывая в нашу сторону, словно ожидая команды.