Голерс взял шприц, поданный ему Родой.

--В нем десять кубиков асефина и десять -- глюкозы,-- пояснил он.-- Я собираюсь ввести это вам внутримышечно, в руку. Укол вскоре окажет воздействие на нервную систему -- на психосоматическом уровне. Действие препарата высвободит -или, вернее, должно высвободить -- все реакции на недавние события. Оно открывает шлюзы для накопившихся страстей, которые, может, исчерпали бы себя через годы, а то и никогда. Более того, высвобождение, хоть оно, возможно, и покажется вам неоправданно бурным, пойдет вам только на пользу. После того, как довольно... гм, бурные движения затихнут, вы почувствуете себя несравненно лучше. И вам не придется беспокоиться о затаенной печали, отравляющей вас на долгие годы вперед.

--А что если я откажусь от этого укола? -- произнесла она. Голос ее дрожал.

--Я не буду принуждать вас, мисс Эверлейк. Это дело добровольное. Но я не обманываю вас, когда говорю, что вам станет значительно лучше. Правда, асефин обычной практике малоизвестен. Но он пять лет проходил проверку в лабораторных условиях и три года -- в больничных. Я применял его на нескольких пациентах. И он всегда действовал так, как ему и положено.

Она закрыла глаза и протянула руку.

--Хорошо, доктор, _вам_ я верю.

Он выжал до конца поршень шприца и произнес:

--Не сдерживайте себя, полностью раскрепоститесь. Предоставьте своему организму полную свободу. Если вам захочется говорить, говорите. Вы можете услышать от себя такое, чего вам ни под каким видом не хотелось бы, чтобы это слышала хоть одна живая душа, даже вы сами. Но пусть вас не беспокоит наше присутствие. Ничто из того, что вы скажете, не выйдет из этих стен. И наше отношение к вам не изменится.

Ее широко раскрытые глаза расширились еще больше.

--Почему вы мне не сказали, что укол подействует на меня так?

--Потому что тогда почти никто не согласился бы на него. Люди боятся, что их подсознание выплеснется наружу.