На следующее утро пришли не за мной. Пришли за Фельдманом. Похоже, тюремщики догадались, чем меня можно пронять. Сказать по правде, я сомневался, что выдержу пытки друзей.

Когда Фельдман вернулся, у него во рту не было ни единого зуба. Сам рот представлял собой огромную кровоточащую рану, а один глаз попросту не открывался - и походило на то, что не откроется уже никогда.

- Ради всего святого, - выдавил он, скривясь от боли, - не говорите им, куда вы спрятали этот меч.

- Поверьте, я ведать не ведаю, где он находится, - проговорил я. - Но как бы я хотел, чтобы он сейчас оказался в моих руках!

Мое желание было для Фельдмана слабым утешением. Наутро его забрали снова; мы слышали, как он кричал на тюремщиков и называл их трусами. Вернули его в камеру со сломанными ребрами, перебитыми пальцами, неестественно вывернутой ногой. Дышал он с натугой, будто что-то давило ему на легкие.

Фельдман улыбнулся мне и еле слышным шепотом наказал не сдаваться. "Они нас не одолеют, - прошептал он. - Они не смогут нас победить".

Мы с Гелландером пытались, как могли, облегчить его боль, и оба плакали. А на третье утро Фельдмана забрали опять. К вечеру - на его теле не осталось ни единого живого местечка - он умер у нас на руках. Поглядев на Гелландера, я понял, что мой товарищ до смерти напуган. Мы знали, чего добиваются нацисты. И еще знали, что следующим на пытки придется идти Гелландеру.

Когда Фельдман испустил последний слабый вздох, что-то заставило меня посмотреть в дальний угол камеры. Там, отчетливо видимый и все же какой-то нематериальный, стоял мой двойник. Доппельгангер. Альбинос с моими глазами.

В первый раз я услышал, что он говорит.